А судьи кто?

Польский конституционный кризис как предупреждение Израилю: что происходит, когда борьба за независимость суда превращается в борьбу за власть над ним.

В Польше произошло событие, которое еще недавно трудно было представить в демократическом европейском государстве. Конституционный трибунал оказался в центре открытого противостояния между правительством, президентом и самими судьями. К зданию суда стянута полиция, на улицах собираются демонстранты, а противники правительства обвиняют его в попытке государственного переворота.

Президент Кароль Навроцкий даже прервал поездку в Сенегал и вернулся в Варшаву.

Поводом стало решение судьи Анны Корвин-Пиотровской об отстранении на месяц председателя Конституционного трибунала Богдана Свенчковского и его заместителя Бартломея Соханьского. Сама Корвин-Пиотровская объявила, что принимает руководство судом.

Но отстраненные руководители отказались признавать законность этого решения. Более того, президент Навроцкий публично поставил под сомнение сам статус судей, назначенных нынешним парламентским большинством.

Rzeczpospolita+2

Возникла ситуация, в которой уже невозможно однозначно ответить на элементарный вопрос: кто именно представляет высшую судебную власть и чьи решения обязательны для исполнения?

Именно здесь польская история становится особенно интересной для Израиля.

Как все начиналось

Нынешний кризис в Польше возник не вчера.

Еще в 2015 году пришедшая к власти партия «Право и справедливость» начала перестраивать судебную систему, стремясь изменить порядок формирования и функционирования высших судебных органов.

Официально речь шла о реформировании судебной власти и устранении ее зависимости от прежней политической элиты.

Противники реформы утверждали, что правительство пытается подчинить себе суды и тем самым уничтожить один из важнейших механизмов демократического контроля.

Знакомая история, не правда ли?

В Израиле правительство Биньямина Нетаниягу предложило судебную реформу, одним из центральных элементов которой было изменение состава комиссии по назначению судей. Другим — ограничение возможностей БАГАЦа вмешиваться в решения правительства и Кнессета.

Сторонники реформы утверждали, что судьи присвоили себе полномочия, которых им никто не предоставлял, и фактически превратились в самостоятельную политическую силу.

Противники предупреждали, что лишение суда независимости откроет дорогу неограниченной власти парламентского большинства.

И те и другие ссылались на демократию.

Польский эксперимент

Польша пошла по пути, который в Израиле вызвал массовые протесты.

Правящая партия добилась существенного влияния на формирование судебных органов. Европейский союз неоднократно обвинял польские власти в нарушении принципов независимости правосудия.

Однако в 2023 году власть сменилась.

Новое правительство Дональда Туска объявило своей задачей восстановление верховенства закона и независимости судебной системы.

И тут выяснилась любопытная вещь.

Чтобы восстановить независимость суда, необходимо сначала устранить влияние на него прежней власти. Но сделать это можно лишь путем вмешательства новой власти в деятельность того самого суда, независимость которого она собирается защищать.

Получается замкнутый круг.

Прежнее правительство назначало своих судей, утверждая, что восстанавливает демократический контроль над правосудием.

Новое правительство пытается отстранить этих судей, утверждая, что восстанавливает независимость правосудия.

А судьи, в зависимости от того, кем и когда они назначены, по-разному понимают законность происходящего.

Конечно, юридические аргументы сторон не обязательно равноценны. Но политический результат очевиден: судебная власть становится непосредственным участником борьбы за государственную власть.

А что было бы в Израиле?

Представим себе, что судебная реформа правительства Нетаниягу была бы осуществлена в полном объеме.

Изменился бы порядок назначения судей, сократились бы полномочия БАГАЦа, а парламентское большинство получило бы значительно больше возможностей влиять на судебную систему.

Но затем состоялись бы выборы, и к власти пришла бы оппозиция.

Что стало бы с реформой?

Новое большинство почти наверняка попыталось бы отменить наиболее спорные изменения. Возможно, пересмотреть порядок назначения судей. А при возникновении сомнений в законности отдельных назначений — поставить под вопрос полномочия уже действующих судей.

И здесь Израиль мог бы столкнуться с той же проблемой, с которой сегодня столкнулась Польша.

Одни судьи признавали бы законность прежних назначений и решений, другие — оспаривали бы их.

Правительство ссылалось бы на волю избирателей, а противники — на необходимость защиты независимости суда.

И кто должен был бы разрешить этот спор?

Тот самый суд, законность формирования которого стала предметом разногласий?

Разумеется, польский Конституционный трибунал и израильский БАГАЦ действуют в разных правовых системах. Но политический механизм конфликта удивительно похож.

Кто охраняет охранников?

В демократическом государстве принято считать, что суд ограничивает власть правительства, парламент контролирует правительство, а избиратели контролируют парламент.

Но кто контролирует сам суд?

Если судей назначают политики, всегда существует опасность политической зависимости.

Если судьи фактически воспроизводят собственную корпорацию, возникает другая опасность — превращение судебной власти в замкнутую систему, неподконтрольную обществу.

Именно между этими двумя опасностями и проходит граница, которую пытаются найти сторонники судебных реформ.

Польский опыт показывает, что недостаточно просто изменить порядок назначения судей. Необходимо создать систему, которая будет сохранять легитимность независимо от того, какая политическая партия победила на очередных выборах.

Иначе каждая смена правительства будет сопровождаться новой судебной реформой, а каждая реформа — новым конституционным кризисом.

И все-таки, а судьи кто?

Самое тревожное в происходящем в Польше даже не появление полиции у здания Конституционного трибунала.

Гораздо опаснее другое.

В стране возникла ситуация, когда высшие представители государственной власти перестали признавать законность полномочий друг друга.

А это уже кризис не судебной системы, а самого механизма государства.

Пока политические противники спорят о том, какое решение суда правильно, система продолжает функционировать.

Но когда они начинают спорить о том, кто вообще имеет право называться судьей, исчезает общепризнанный арбитр.

И тогда последнее слово рискует оказаться не за законом, а за тем, в чьем распоряжении находятся полиция и другие силовые структуры.

Для Израиля это особенно важный урок.

Судебная реформа не должна превращаться в способ обеспечить одной политической силе долговременное преимущество над другой. Но и независимость суда не должна означать его полную неподконтрольность обществу.

Найти равновесие между этими принципами гораздо сложнее, чем провозгласить один из них абсолютным.

Польша сегодня демонстрирует, что происходит, когда это равновесие утрачено.

И главный вопрос заключается уже не в том, кто победит в противостоянии Туска и Навроцкого.

А в том, сумеет ли победитель удержаться от соблазна окончательно подчинить себе судебную власть.

Потому что иначе следующему правительству придется начинать все сначала.

И вновь задавать тот же вопрос:

А судьи кто?

 

Их человек в Моссаде.

Моссад подключится к расследованию подозрений в том, что Катар пытался повлиять на результаты выборов в Израиле, выделив на эти цели десятки миллионов шекелей. Разведывательная служба окажет содействие в отдельных аспектах расследования, относящихся к сфере ее полномочий. Об этом стало известно в пятницу, 30 октября.

Решение было принято после обращения ШАБАКа, который еще до выборов располагал разведывательной информацией о возможном незаконном переводе денежных средств. В силу своих полномочий по предотвращению угроз безопасности ШАБАК обратился к Мосаду за помощью.

Служба внешней разведки, возглавляемая Романом Гофманом, поможет установить, действительно ли к делу причастны иностранные государства. При этом подчеркивается, что расследование касается не фальсификации голосования или нарушения процедуры выборов, а предполагаемых операций по воздействию на общественное мнение.

Катар и Турция ранее уже отвергли обвинения в причастности к подобной деятельности. Пресс-секретарь МИД Катара Маджед аль-Ансари заявил 29 октября: "Мы отвергаем обвинения со стороны некоторых израильских политиков и связанных с ними представителей СМИ, которые развернули очередную кампанию дезинформации, пытаясь втянуть Катар во внутриполитические разногласия в Израиле после состоявшихся на этой неделе выборов. Нас обвиняют в том, что мы купили Нетаниягу, левых, а теперь еще и арабские голоса. Если верить всем этим утверждениям, то, вероятно, Катару уже принадлежал бы весь Израиль".

Впоследствии Турция также категорически отвергла свою причастность к вмешательству в израильские выборы.

"Утверждения, распространяемые некоторыми средствами массовой информации и в социальных сетях, совершенно беспочвенны. Эти обвинения являются частью преднамеренной и откровенной кампании дезинформации, направленной на манипулирование общественным мнением", - заявили в Анкаре.

Поводом для разразившегося скандала стало письмо председателя Центральной избирательной комиссии, судьи Ноама Сольберга, направленное главе ШАБАКа Давиду Зини. "Честность выборов - основа демократии", - написал Сольберг. При этом судья отметил, что не располагает возможностью оценить достоверность выдвинутых подозрений, однако подчеркнул необходимость их тщательной проверки.

"Учитывая, что речь идет о подозрениях, связанных с иностранными субъектами, существует обязанность провести надлежащее расследование для обеспечения честности выборов в Кнессет, предотвращения незаконной деятельности, направленной на подрыв демократического государственного устройства, и пресечения подрывной деятельности", - говорится в письме.

Депутат Кнессета Владимир Белиак от партии Еш Атид потребовал созвать президиум ЦИК, чтобы представить доказательства, на основании которых Сольберг распорядился обратиться к Зини с требованием начать расследование.

В ответ исполняющий обязанности генерального директора Центральной избирательной комиссии Дин Ливне, действуя с согласия Сольберга, подчеркнул: "Выборы в кнессет прошли в соответствии с законом. Честность голосования на избирательных участках была полностью обеспечена. Насколько нам известно, утверждения о систематических нарушениях честности выборов не имеют под собой никаких оснований. Заявления генерального инспектора полиции и главы ШАБАКа, сделанные в день выборов и после них, также подтверждают это".

 

Украина и Россия — что будет с Европой, когда они помирятся?

Есть известная мысль: войны заканчиваются не тогда, когда одна из сторон побеждает, а тогда, когда продолжать их становится невыгодно обеим сторонам. Даже капитуляция — это своего рода признание того, что дальнейшее сопротивление обойдётся дороже, чем поражение.

Судя по всему, Россия и Украина до этого момента ещё не дошли.

И дело не только в территориях, политических амбициях или национальной гордости. За годы войны в обеих странах сложилась новая экономическая, политическая и социальная система, для которой война стала привычным способом существования.

Украина получает огромную международную помощь. Миллионы её граждан находятся за границей, где значительную часть расходов на их содержание несут принимающие государства. Это, конечно, не компенсирует человеческих потерь, разрушений и экономического ущерба. Но позволяет государству продолжать сопротивление, несмотря на колоссальную нагрузку.

В России происходит нечто иное. Санкции, уход иностранных компаний и военные заказы дали мощный толчок развитию целых отраслей отечественной промышленности. Той самой, которую десятилетиями было проще заменить импортом, оплачиваемым доходами от продажи нефти и газа.

Разумеется, военная промышленность не равнозначна здоровой экономике. Но для определённых предприятий, чиновников и предпринимателей война открыла возможности, которых в мирное время у них никогда бы не появилось.

Есть и политическая составляющая.

Во время войны значительно проще управлять обществом. Проще оправдывать ограничения, скрывать ошибки, распределять государственные деньги без должного контроля. А там, где огромные деньги и ослабленный контроль, неизбежно появляются желающие этим воспользоваться.

На наших глазах и в России, и в Украине формируются новые влиятельные группы. Люди, чьё положение, богатство и политическое будущее непосредственно связаны с войной.

И далеко не все они заинтересованы в её окончании.

Но война всё равно когда-нибудь закончится.

И вот здесь начинается самое интересное.

Предположим, что ни одна из сторон не добьётся решающей победы. Боевые действия прекратятся, границы в той или иной форме будут зафиксированы, а политические противоречия останутся.

Что дальше?

Обычно предполагается, что Украина окончательно уйдёт в Европу, а Россия останется её противником на десятилетия. Возможно. Но существует и другой сценарий, о котором сегодня почти не говорят.

А что, если Россия и Украина постепенно начнут сближаться?

Не завтра. Не сразу после подписания мирного соглашения. Возможно, через десять или двадцать лет.

История знает немало примеров, когда вчерашние смертельные враги становились союзниками. Франция и Германия воевали друг с другом на протяжении поколений. Сегодня трудно представить Европу без их сотрудничества.

У России и Украины, несмотря на всё произошедшее, остаются географическая близость, исторически сложившиеся хозяйственные связи, взаимодополняющие отрасли промышленности и множество человеческих связей.

Восстановление разрушенного потребует огромных ресурсов. И рано или поздно может возникнуть вопрос: зачем покупать за тысячи километров то, что сосед способен производить дешевле?

Экономические интересы обладают удивительной способностью постепенно преодолевать даже самые глубокие политические противоречия.

Однако главное, на мой взгляд, совсем не экономика.

Главное — армии.

После окончания войны Россия и Украина окажутся обладателями двух крупнейших в Европе армий, имеющих опыт современной полномасштабной войны.

Это будут не просто сотни тысяч военнослужащих. Это будут люди, умеющие воевать в условиях, с которыми большинство европейских армий никогда не сталкивалось.

Они умеют использовать беспилотники, противодействовать высокотехнологичному оружию, создавать оборонительные сооружения, вести боевые действия в условиях постоянного наблюдения и практически непрерывного огневого воздействия.

И самое главное — они обладают реальным боевым опытом.

Что делать с этими людьми после войны?

Распустить по домам? А куда они пойдут? Кто обеспечит их работой? Кто сможет гарантировать, что люди, привыкшие решать вопросы с оружием в руках, безболезненно вернутся к мирной жизни?

Разумеется, большинство ветеранов захотят именно мирной жизни. Но проблема трудоустройства, реабилитации и политического влияния огромной массы бывших военнослужащих неизбежно возникнет.

Пока две армии противостоят друг другу, ответ относительно прост: они нужны для сдерживания друг друга.

А если противостояние закончится?

Представим себе, что через несколько десятилетий возникнет некое российско-украинское экономическое, а затем и военно-политическое объединение.

Не обязательно единое государство. Даже военный союз двух независимых стран способен радикально изменить соотношение сил на европейском континенте.

Причём союз, обладающий огромным количеством вооружений, развитым военным производством, собственными природными ресурсами и уникальным боевым опытом.

И вот тогда перед Европой возникнет совершенно новая проблема.

Сегодня европейские государства помогают Украине, рассматривая её как защиту от российской экспансии. Но что произойдёт, если сама Украина перестанет видеть в России главного врага?

А если со временем в обеих странах появятся политические силы, которые начнут утверждать, что именно Европа заинтересована в их многолетнем противостоянии?

Подобное обвинение вовсе не обязательно должно соответствовать действительности. Для превращения его в политический лозунг достаточно, чтобы в него поверили миллионы людей.

В таком случае вчерашние противники вполне могут обнаружить общего внешнего врага.

Мне кажется, что некоторые европейские государства уже начинают задумываться о том, какой станет Европа после этой войны.

Германия вновь вкладывает огромные средства в вооружённые силы и оборонную промышленность. Финляндия, десятилетиями сохранявшая военный нейтралитет, вступила в НАТО и укрепляет свою оборону.

Разумеется, сегодня эти решения объясняются прежде всего российской угрозой. Нет оснований утверждать, что европейские правительства готовятся именно к российско-украинскому союзу.

Но армии создаются не на один год. И оружие, которое производится сегодня, будет определять европейскую безопасность ещё десятилетия.

Особенно интересна в этом отношении Польша.

Историческая память поляков включает столетия противостояния как с Россией, так и с украинскими национальными движениями. Причём отношения с украинцами далеко не всегда были менее кровавыми, чем с русскими.

Сегодня Польша — один из важнейших союзников Украины. Но уже сейчас между ними периодически возникают споры, связанные с историей, экономикой и национальными интересами.

И если когда-нибудь Киев и Москва действительно начнут сближаться, именно Польша может оказаться одной из первых стран, которые воспримут это как угрозу.

Впрочем, у этой гипотезы есть одно огромное слабое место.

Слишком много крови пролито. Слишком много городов разрушено. Слишком много семей потеряли близких.

Память об этой войне может на поколения сделать российско-украинское сближение невозможным. Более того, даже прекращение боевых действий вовсе не означает исчезновения взаимной ненависти.

И всё-таки история учит нас, что национальные интересы меняются, политические режимы уходят, а вчерашние враги иногда становятся партнёрами.

Поэтому я бы не спешил утверждать, что будущее Европы уже определено.

Сегодня европейцы опасаются победы России и поражения Украины.

Но не исключено, что когда-нибудь им придётся задуматься над куда более неожиданным вопросом:

А что будет с Европой, если Россия и Украина не только прекратят воевать, но и договорятся между собой?

Возможно, это станет началом нового периода мира и процветания на континенте.

А возможно — появлением силы, перед которой сегодняшние европейские страхи покажутся довольно скромными.

И самое парадоксальное заключается в том, что Европа, которая сегодня делает всё возможное, чтобы Украина не проиграла войну, в будущем может оказаться заинтересованной в том, чтобы две самые боеспособные армии континента никогда не оказались по одну сторону границы.

Какая война!? У Трампа на нее просто нет денег!

 

Какая война!? У Трампа на нее просто нет денег!

Как сообщило издание Politico со ссылкой на источники в оборонной сфере, Пентагон втайне разрабатывает проект оборонного бюджета в размере 1,1 триллиона долларов. Этот шаг предполагает сокращение расходов на 400 млрд долларов по сравнению с гигантским запросом президента США Дональда Трампа в 1,5 триллиона долларов.

Подобные изменения могут отражать политические настроения в рядах Республиканской партии после промежуточных выборов. Один из собеседников издания на условиях анонимности заявил: "Пентагон не может этого признать".

По информации источников, планировщики ведомства уже оценивают, каким программам следует отдать приоритет в условиях жесткой экономии. Другой бывший чиновник отметил:

"Никто из них не ожидает суммы, близкой к 1,5 триллионам долларов. Они, безусловно, разрабатывают планы на меньшую сумму, и это гораздо больше, чем любые ожидания, близкие к 1,5 триллионам долларов".

Потенциальное сокращение финансирования способно сорвать усилия Министерства обороны США по заключению новых контрактов и продолжению текущих программ. Кроме того, это может замедлить темпы восстановления арсеналов США, истощенных в ходе недавней войны с Ираном.

Согласно последним оценкам ведомства, затраты на этот конфликт составили около 47 млрд долларов, из которых примерно 29 миллиардов ушло на замену критически важных боеприпасов.

Ранее директор бюджетного управления Белого дома Рассел Воут заявлял об отсутствии альтернативных планов финансирования важнейших программ, если Конгресс отклонит инициативу Белого дома.

Как подчеркнул один из бывших чиновников, "республиканцы все больше недовольны действиями администрации в оборонном секторе", поэтому маловероятно, что столь радикальные меры, как бюджет в 1,5 триллиона долларов, получат одобрение.

Призрак все еще бродит?

 

Призрак всё ещё бродит?

Почти два столетия назад Европа столкнулась с проблемой людей, которым не нашлось места в новой экономике. Не повторяется ли сегодня та же история — только с другими действующими лицами?

«Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».

Этими словами в 1848 году Карл Маркс и Фридрих Энгельс начали свой знаменитый «Манифест Коммунистической партии».

Прошло почти 180 лет. Коммунизм в том виде, в котором его представляли авторы манифеста, практически исчез из европейской политической жизни. Но вот призрак, о котором они писали, похоже, никуда не делся.

Только теперь у него другое имя.

Чтобы понять, о чём идёт речь, попробуем вернуться в середину XIX века.

Европа переживала грандиозную экономическую перестройку. Аграрное общество превращалось в промышленное. Машины заменяли ручной труд, возникали фабрики, росли города, менялись привычные отношения между людьми.

При этом происходила одна любопытная вещь.

Старая экономика постепенно переставала нуждаться в огромном количестве людей, которые прежде были в ней заняты. Новая экономика создавала рабочие места, но далеко не все могли сразу найти в ней своё место.

Возникла огромная масса людей, оторванных от привычного образа жизни, лишённых уверенности в завтрашнем дне, а зачастую и средств к существованию.

Разумеется, далеко не все они были безработными. Многие трудились по четырнадцать часов в сутки, получая гроши. Но объединяло их другое: ощущение, что новый мир устроен без учёта их интересов.

Именно в этой среде идеи революционного переустройства общества получили благодатную почву.

Маркс и Энгельс увидели в промышленном пролетариате силу, способную разрушить существующий порядок и построить новый.

Но, возможно, за классовой борьбой скрывалось нечто более универсальное?

Что происходит с обществом, когда экономический прогресс лишает значительную часть людей ощущения собственной необходимости?

Сегодня мы вновь наблюдаем грандиозную технологическую революцию.

Автоматизация, роботизация, компьютеризация, а теперь и искусственный интеллект постепенно меняют представления о том, сколько людей требуется для производства материальных благ.

Один современный завод способен выпускать продукцию, для производства которой прежде понадобились бы тысячи рабочих. Один компьютер выполняет работу целого отдела. Искусственный интеллект начинает претендовать даже на те профессии, которые ещё вчера считались исключительно человеческими.

Конечно, возникают и новые специальности. Но далеко не каждый человек способен освоить их, да и далеко не каждому это интересно.

Впервые в истории перед человечеством начинает вырисовываться перспектива, при которой для обеспечения материальных потребностей общества потребуется значительно меньше человеческого труда.

Казалось бы, замечательно!

Именно об этом человечество мечтало тысячелетиями. Машины работают, люди отдыхают.

Но здесь обнаруживается проблема, которую мы, возможно, недооцениваем.

Человеку недостаточно просто иметь возможность жить. Ему необходимо понимать, для чего он живёт.

Работа — это ведь не только заработок. Это положение в обществе, отношения с другими людьми, чувство собственной значимости, необходимость ежедневно принимать решения и преодолевать трудности.

А что происходит, когда всё это исчезает?

Человек может быть обеспечен жильём, питанием, медициной и развлечениями. Но если он не чувствует себя нужным, его благополучие далеко не всегда превращается в удовлетворённость жизнью.

И тогда он начинает искать другие способы доказать себе и окружающим, что существует не зря.

Например, бороться.

Посмотрите на современную Европу. Особенно на Францию.

Демонстрации, забастовки, столкновения с полицией, горящие автомобили, заблокированные дороги.

Разумеется, у каждого выступления есть конкретный повод. Пенсионная реформа, повышение цен, действия правительства, экологические проблемы, иммиграционная политика.

И многие из этих требований совершенно обоснованны.

Но возникает вопрос: почему протест всё чаще становится не просто способом добиться определённого результата, а самостоятельной формой общественной жизни?

Почему люди готовы неделями участвовать в столкновениях, даже когда вероятность добиться своих требований весьма сомнительна?

Возможно, потому, что сам процесс борьбы даёт им то, чего они не получают в повседневной жизни.

Ощущение причастности к чему-то большому. Общую цель. Товарищей. Противника. Опасность. Победу или поражение.

Словом, всё то, что делает жизнь эмоционально насыщенной.

Здесь важно не впасть в соблазн слишком простого объяснения. Нельзя утверждать, будто все протестующие — бездельники. Среди них множество работающих людей, студентов, пенсионеров, людей с вполне реальными экономическими и политическими претензиями.

Но это не отменяет возможности существования другого, менее заметного фактора: потребности человека в общественной роли, которую обычная жизнь перестала ему предоставлять.

Есть и ещё одна группа людей, положение которых особенно интересно в контексте наших рассуждений.

Иммигранты и беженцы.

Многие из них приехали в Европу из стран, где повседневная жизнь была борьбой за элементарное существование. Европейское общество предложило им безопасность, социальную защиту, образование, медицинскую помощь.

Казалось бы, чего ещё желать?

Однако выясняется, что материальное благополучие само по себе не гарантирует ни интеграции, ни удовлетворённости жизнью.

Человек, который на родине имел пусть скромное, но понятное место в обществе, в новой стране может оказаться никем. Без профессии, без признания, без привычного круга общения.

И тогда поиск принадлежности к какой-либо группе становится для него особенно важным.

Это может быть религиозная община, национальная организация, политическое движение. Иногда — радикальная группировка.

Не потому, что иммигранты по природе склонны к насилию. А потому, что отсутствие понятного места в обществе делает человека восприимчивым к тем, кто обещает ему это место предоставить.

Получается своеобразный парадокс.

Общество способно обеспечить человеку достойное существование, но не способно обеспечить его смыслом.

И вот здесь мы снова возвращаемся к Марксу и Энгельсу.

Они считали, что противоречия промышленного капитализма неизбежно приведут к революции.

История оказалась значительно сложнее.

Капитализм научился приспосабливаться. Появились профсоюзы, социальное страхование, трудовое законодательство, всеобщее избирательное право.

Но социальные потрясения никуда не исчезли.

Европа пережила революции, гражданские конфликты и две мировые войны, унесшие десятки миллионов жизней.

Было бы исторически неверно утверждать, что эти войны возникли ради уничтожения «лишнего» населения. Причины войн были политическими, национальными, экономическими, территориальными.

Но нельзя отрицать и другое: войны радикально изменяли демографическую структуру общества, уничтожали целые поколения, разрушали старые экономические отношения и заставляли выживших начинать жизнь заново.

Война не решала проблему человеческой ненужности. Она уничтожала людей вместе с их проблемами.

И здесь возникает самый неприятный вопрос нашей статьи.

Не может ли война вновь стать способом разрешения социальных противоречий, с которыми мирные общества не умеют справляться?

Посмотрим на Россию.

Путин ведёт войну против Украины, отправляя на фронт сотни тысяч людей.

Среди них немало жителей бедных регионов, небольших городов и посёлков, где экономические перспективы весьма ограничены.

Государство предлагает им деньги, которые многие никогда не смогли бы заработать обычным трудом.

И возникает чудовищная конструкция.

Человек, которому мирная экономика не смогла предложить привлекательного будущего, внезапно становится чрезвычайно востребованным на войне.

Ему платят. Его называют героем. Его убеждают, что он выполняет историческую миссию.

Впервые за долгие годы он может почувствовать себя необходимым государству.

Правда, государству он нужен прежде всего как солдат.

Можно ли утверждать, что Путин начал войну именно для избавления от экономически невостребованного населения? Нет. Доказательств такого замысла нет, и подобное объяснение не раскрывает действительных причин вторжения.

Но можно поставить другой вопрос.

Не создаёт ли сама война для авторитарной власти удобный механизм, позволяющий направлять социальное недовольство не против себя, а против внешнего противника?

Вместо требований изменить жизнь — призыв защищать Родину.

Вместо вопроса о бедности — разговор о национальном величии.

Вместо поиска места в мирном обществе — место в военном строю.

И чем дольше продолжается война, тем сильнее общество привыкает к тому, что человеческая жизнь превращается в расходный материал.

Теперь вернёмся в Европу.

Разумеется, сегодняшняя Франция — не Россия. Европейские демократические институты, политическая культура и возможности мирного выражения недовольства принципиально отличаются от российской системы.

Но экономические перемены не спрашивают, демократическая страна перед ними или авторитарная.

Искусственный интеллект не интересуется политическим устройством государства, прежде чем заменить очередную профессию.

Роботу безразлично, состоит ли рабочий в профсоюзе.

И если новая технологическая революция действительно приведёт к сокращению потребности в человеческом труде, европейским государствам придётся столкнуться с вопросом, на который пока нет очевидного ответа.

Что делать с людьми, которые материально обеспечены, но социально невостребованны?

Можно платить им пособия.

Можно сокращать рабочую неделю.

Можно организовывать бесплатные курсы, культурные мероприятия, спортивные соревнования.

Всё это полезно.

Но можно ли таким образом заменить человеку ощущение того, что от него действительно что-то зависит?

Что без него мир станет хоть немного хуже?

Именно здесь, как мне представляется, скрывается одна из главных опасностей будущего.

Пока общество предлагает человеку лишь потребление, но не предлагает значимой роли, всегда найдётся кто-то, кто предложит ему эту роль.

Революционер, националист, религиозный фанатик, диктатор.

Любой, кто сможет убедить человека, что тот принадлежит к избранной группе, которой предстоит совершить великое дело.

Причём совершенно не обязательно, чтобы это дело действительно было великим.

Достаточно, чтобы человек в него поверил.

Разумеется, не стоит забывать, что технологические революции не только уничтожают старые профессии, но и создают новые. Более того, европейская статистика пока не подтверждает картину непрерывного роста числа молодых людей, исключённых из трудовой и образовательной жизни. По данным Eurostat, их доля в ЕС сократилась с 15,2% в 2015 году до 11% в 2025-м.

Но именно поэтому речь идёт не о доказанной неизбежности катастрофы, а о возможном направлении развития событий.

Ведь даже полная занятость не гарантирует человеку ощущения собственной необходимости.

И, возможно, главная проблема наступающей эпохи будет заключаться вовсе не в том, что людям не хватит работы.

А в том, что работа перестанет быть главным способом объяснить себе, зачем ты нужен этому миру.

Маркс и Энгельс видели в пролетариате будущего могильщика капитализма.

Но они не могли представить себе общество, в котором главным источником революционного недовольства может оказаться не голодный рабочий, а сытый человек, не знающий, куда приложить собственные силы.

И уж тем более они не могли представить, что машины однажды начнут вытеснять человека не только с фабрики, но и из интеллектуальной деятельности.

Сегодня перед человечеством открывается удивительная возможность: впервые освободить значительную часть людей от необходимости ежедневно трудиться ради выживания.

Однако освобождение от необходимости работать ещё не означает освобождения от необходимости быть нужным.

Если мы не научимся различать эти две вещи, то можем получить весьма неожиданное будущее.

Мир, в котором всего достаточно, но всё больше людей недовольны своим существованием.

Мир, в котором не нужно бороться за хлеб, но очень хочется за что-нибудь бороться.

Мир, в котором война вновь может показаться некоторым правителям удобным способом направить человеческую энергию в нужную им сторону.

И тогда окажется, что призрак, о котором писали Маркс и Энгельс, действительно никуда не исчез.

Просто мы неправильно поняли, кто он такой.

Возможно, по Европе всегда бродил не столько призрак коммунизма, сколько призрак человека, которому общество не сумело найти места.

И если это так, то сегодня он возвращается.

Только теперь у него гораздо больше свободного времени.

И гораздо более опасные возможности.

 

После выборов в Израиле возникла необычная ситуация: парламентское большинство для смены власти есть, но договориться о новом правительстве оппозиция пока не может.

Предварительные результаты выборов дают оппозиции вместе с арабскими партиями 67 мандатов против 53 у блока Нетаниягу. Казалось бы, вопрос решён. Но не всё так просто.

Либерман и Беннет категорически отказываются создавать правительство, зависящее от арабских партий. Айзенкот также высказывал подобные возражения. В то же время сотрудничество с Нетаниягу для этих политиков связано с собственными серьёзными противоречиями.

Получается тупик. Но действительно ли он неразрешим?

А что, если предложить Либерману пост премьер-министра?

Арабские партии уже заявили о готовности поддержать правительство перемен извне, не претендуя на министерские портфели. Их требования касаются прежде всего борьбы с преступностью, развития инфраструктуры и положения арабского населения Израиля.

Либерману не пришлось бы включать арабские партии в коалицию. Однако пришлось бы отказаться от принципа, согласно которому правительство не должно зависеть от их голосов.

Стоит ли этот принцип премьерского кресла? Ответить может только сам Либерман.

Но есть ещё Беннет и Айзенкот. Почему бы не предложить им ротацию?

Либерман — Айзенкот — Беннет. Три премьер-министра в течение одной каденции.

Каждый получает возможность возглавить правительство. Арабские партии обеспечивают внешнюю парламентскую поддержку. Нетаниягу остаётся в оппозиции.

Конечно, подобное соглашение потребует серьёзных уступок. Но ведь Беннет уже однажды, в 2021 году, согласился возглавить правительство с участием арабской партии РААМ.

И нельзя забывать о его многолетних конфликтах с Нетаниягу. Для Беннета вопрос сотрудничества с ним — это не только политические разногласия, но и история нарушенных договорённостей и взаимного недоверия.

Есть и другой путь.

Оппозиция при поддержке арабских партий избирает нового председателя Кнессета, после чего пытается принять закон, запрещающий обвиняемому по уголовному делу возглавлять правительство. Если такой закон вступит в силу и выдержит судебную проверку, перед Ликудом возникнет вопрос о поиске другого лидера.

Возможно, это откроет дорогу широкой коалиции без Нетаниягу. Но рассчитывать на раскол Ликуда без конкретных свидетельств готовности его депутатов пока преждевременно.

Таким образом, вопрос сводится к выбору между двумя политическими компромиссами: сотрудничать с арабскими партиями или с Нетаниягу.

Первый требует пересмотра публичных обещаний. Второй — преодоления глубокого политического недоверия.

Никто не знает, какой выбор сделают лидеры оппозиции. Но парламентская арифметика показывает, что возможность сформировать правительство без Нетаниягу существует.

И, возможно, главная интрига нынешних выборов заключается уже не в том, кто получил больше мандатов, а в том, кто первым согласится поступиться своими принципами ради власти.

Донос, как форма свободы слова.

 

   Обычно я не обращаю внимание на такие комментарии - не обижаюсь, поскольку понимаю, что всем угодить невозможно. Да и зачем? Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Буквально накануне мне в очередной раз перекрыли доступ в Фейсбук. В очередной раз, - по абсолютно надуманному поводу и опять, - не дав возможности оправдаться.

  Думаю, что человеку, достаточно хорошо знающему русский язык, вполне хватит и минуты, чтобы понять, что никакой крамолы тут нет. Но ведь не поняли, и тогда, столь короткий промежуток времени (7 минут!), прошедший с момента подачи апелляции и до вынесения решения, невольно наводит на мысль, что ни апелляцию, ни саму публикацию никто вообще не рассматривал. Просто была жалоба от человека (или даже нескольких), привыкшего убирать с дороги оппонентов таким вот незамысловатым образом и прекрасно знающего, что фейсбуковские цензоры не склонны разбираться, кто прав, а кто виноват. Главное, указать в жалобе достаточно серьезную причину. Например, в данном случае, я, наверное, был обвинен в призыве к убийству, хотя всего лишь процитировал слова нашего премьера, который прилюдно объявил, что его хотят убить.

   И как вы считаете - что я должен был подумать, получив сразу после того, как мне закрыли Фейсбук, вот такой комментарий к другой своей публикации, проскочившей чуть раньше? Нет, я и на сей раз не обижен: в конце-концов, Фейсбук не единственная социальная сеть, где можно излагать свои взгляды (кстати, на будущее, если меня опять закроют, материалы за подписью ВЯЧЕСЛАВ ПИНХАСОВ можно будет найти и "ВКонтакте", и в "Твиттере"). И автора этого комментария ни в чем не подозреваю и не обвиняю. Мне просто хочется вынести на обсуждение давно назревший вопрос: имеют ли доносы право на существование в социальных сетях, которые в наше время являются символом свободы слова? Конечно, три дня отлучения - не расстрельная статья. Но все-таки?