Призрак всё ещё бродит?
Почти два столетия назад Европа столкнулась с проблемой людей, которым не нашлось места в новой экономике. Не повторяется ли сегодня та же история — только с другими действующими лицами?
«Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».
Этими словами в 1848 году Карл Маркс и Фридрих Энгельс начали свой знаменитый «Манифест Коммунистической партии».
Прошло почти 180 лет. Коммунизм в том виде, в котором его представляли авторы манифеста, практически исчез из европейской политической жизни. Но вот призрак, о котором они писали, похоже, никуда не делся.
Только теперь у него другое имя.
Чтобы понять, о чём идёт речь, попробуем вернуться в середину XIX века.
Европа переживала грандиозную экономическую перестройку. Аграрное общество превращалось в промышленное. Машины заменяли ручной труд, возникали фабрики, росли города, менялись привычные отношения между людьми.
При этом происходила одна любопытная вещь.
Старая экономика постепенно переставала нуждаться в огромном количестве людей, которые прежде были в ней заняты. Новая экономика создавала рабочие места, но далеко не все могли сразу найти в ней своё место.
Возникла огромная масса людей, оторванных от привычного образа жизни, лишённых уверенности в завтрашнем дне, а зачастую и средств к существованию.
Разумеется, далеко не все они были безработными. Многие трудились по четырнадцать часов в сутки, получая гроши. Но объединяло их другое: ощущение, что новый мир устроен без учёта их интересов.
Именно в этой среде идеи революционного переустройства общества получили благодатную почву.
Маркс и Энгельс увидели в промышленном пролетариате силу, способную разрушить существующий порядок и построить новый.
Но, возможно, за классовой борьбой скрывалось нечто более универсальное?
Что происходит с обществом, когда экономический прогресс лишает значительную часть людей ощущения собственной необходимости?
Сегодня мы вновь наблюдаем грандиозную технологическую революцию.
Автоматизация, роботизация, компьютеризация, а теперь и искусственный интеллект постепенно меняют представления о том, сколько людей требуется для производства материальных благ.
Один современный завод способен выпускать продукцию, для производства которой прежде понадобились бы тысячи рабочих. Один компьютер выполняет работу целого отдела. Искусственный интеллект начинает претендовать даже на те профессии, которые ещё вчера считались исключительно человеческими.
Конечно, возникают и новые специальности. Но далеко не каждый человек способен освоить их, да и далеко не каждому это интересно.
Впервые в истории перед человечеством начинает вырисовываться перспектива, при которой для обеспечения материальных потребностей общества потребуется значительно меньше человеческого труда.
Казалось бы, замечательно!
Именно об этом человечество мечтало тысячелетиями. Машины работают, люди отдыхают.
Но здесь обнаруживается проблема, которую мы, возможно, недооцениваем.
Человеку недостаточно просто иметь возможность жить. Ему необходимо понимать, для чего он живёт.
Работа — это ведь не только заработок. Это положение в обществе, отношения с другими людьми, чувство собственной значимости, необходимость ежедневно принимать решения и преодолевать трудности.
А что происходит, когда всё это исчезает?
Человек может быть обеспечен жильём, питанием, медициной и развлечениями. Но если он не чувствует себя нужным, его благополучие далеко не всегда превращается в удовлетворённость жизнью.
И тогда он начинает искать другие способы доказать себе и окружающим, что существует не зря.
Например, бороться.
Посмотрите на современную Европу. Особенно на Францию.
Демонстрации, забастовки, столкновения с полицией, горящие автомобили, заблокированные дороги.
Разумеется, у каждого выступления есть конкретный повод. Пенсионная реформа, повышение цен, действия правительства, экологические проблемы, иммиграционная политика.
И многие из этих требований совершенно обоснованны.
Но возникает вопрос: почему протест всё чаще становится не просто способом добиться определённого результата, а самостоятельной формой общественной жизни?
Почему люди готовы неделями участвовать в столкновениях, даже когда вероятность добиться своих требований весьма сомнительна?
Возможно, потому, что сам процесс борьбы даёт им то, чего они не получают в повседневной жизни.
Ощущение причастности к чему-то большому. Общую цель. Товарищей. Противника. Опасность. Победу или поражение.
Словом, всё то, что делает жизнь эмоционально насыщенной.
Здесь важно не впасть в соблазн слишком простого объяснения. Нельзя утверждать, будто все протестующие — бездельники. Среди них множество работающих людей, студентов, пенсионеров, людей с вполне реальными экономическими и политическими претензиями.
Но это не отменяет возможности существования другого, менее заметного фактора: потребности человека в общественной роли, которую обычная жизнь перестала ему предоставлять.
Есть и ещё одна группа людей, положение которых особенно интересно в контексте наших рассуждений.
Иммигранты и беженцы.
Многие из них приехали в Европу из стран, где повседневная жизнь была борьбой за элементарное существование. Европейское общество предложило им безопасность, социальную защиту, образование, медицинскую помощь.
Казалось бы, чего ещё желать?
Однако выясняется, что материальное благополучие само по себе не гарантирует ни интеграции, ни удовлетворённости жизнью.
Человек, который на родине имел пусть скромное, но понятное место в обществе, в новой стране может оказаться никем. Без профессии, без признания, без привычного круга общения.
И тогда поиск принадлежности к какой-либо группе становится для него особенно важным.
Это может быть религиозная община, национальная организация, политическое движение. Иногда — радикальная группировка.
Не потому, что иммигранты по природе склонны к насилию. А потому, что отсутствие понятного места в обществе делает человека восприимчивым к тем, кто обещает ему это место предоставить.
Получается своеобразный парадокс.
Общество способно обеспечить человеку достойное существование, но не способно обеспечить его смыслом.
И вот здесь мы снова возвращаемся к Марксу и Энгельсу.
Они считали, что противоречия промышленного капитализма неизбежно приведут к революции.
История оказалась значительно сложнее.
Капитализм научился приспосабливаться. Появились профсоюзы, социальное страхование, трудовое законодательство, всеобщее избирательное право.
Но социальные потрясения никуда не исчезли.
Европа пережила революции, гражданские конфликты и две мировые войны, унесшие десятки миллионов жизней.
Было бы исторически неверно утверждать, что эти войны возникли ради уничтожения «лишнего» населения. Причины войн были политическими, национальными, экономическими, территориальными.
Но нельзя отрицать и другое: войны радикально изменяли демографическую структуру общества, уничтожали целые поколения, разрушали старые экономические отношения и заставляли выживших начинать жизнь заново.
Война не решала проблему человеческой ненужности. Она уничтожала людей вместе с их проблемами.
И здесь возникает самый неприятный вопрос нашей статьи.
Не может ли война вновь стать способом разрешения социальных противоречий, с которыми мирные общества не умеют справляться?
Посмотрим на Россию.
Путин ведёт войну против Украины, отправляя на фронт сотни тысяч людей.
Среди них немало жителей бедных регионов, небольших городов и посёлков, где экономические перспективы весьма ограничены.
Государство предлагает им деньги, которые многие никогда не смогли бы заработать обычным трудом.
И возникает чудовищная конструкция.
Человек, которому мирная экономика не смогла предложить привлекательного будущего, внезапно становится чрезвычайно востребованным на войне.
Ему платят. Его называют героем. Его убеждают, что он выполняет историческую миссию.
Впервые за долгие годы он может почувствовать себя необходимым государству.
Правда, государству он нужен прежде всего как солдат.
Можно ли утверждать, что Путин начал войну именно для избавления от экономически невостребованного населения? Нет. Доказательств такого замысла нет, и подобное объяснение не раскрывает действительных причин вторжения.
Но можно поставить другой вопрос.
Не создаёт ли сама война для авторитарной власти удобный механизм, позволяющий направлять социальное недовольство не против себя, а против внешнего противника?
Вместо требований изменить жизнь — призыв защищать Родину.
Вместо вопроса о бедности — разговор о национальном величии.
Вместо поиска места в мирном обществе — место в военном строю.
И чем дольше продолжается война, тем сильнее общество привыкает к тому, что человеческая жизнь превращается в расходный материал.
Теперь вернёмся в Европу.
Разумеется, сегодняшняя Франция — не Россия. Европейские демократические институты, политическая культура и возможности мирного выражения недовольства принципиально отличаются от российской системы.
Но экономические перемены не спрашивают, демократическая страна перед ними или авторитарная.
Искусственный интеллект не интересуется политическим устройством государства, прежде чем заменить очередную профессию.
Роботу безразлично, состоит ли рабочий в профсоюзе.
И если новая технологическая революция действительно приведёт к сокращению потребности в человеческом труде, европейским государствам придётся столкнуться с вопросом, на который пока нет очевидного ответа.
Что делать с людьми, которые материально обеспечены, но социально невостребованны?
Можно платить им пособия.
Можно сокращать рабочую неделю.
Можно организовывать бесплатные курсы, культурные мероприятия, спортивные соревнования.
Всё это полезно.
Но можно ли таким образом заменить человеку ощущение того, что от него действительно что-то зависит?
Что без него мир станет хоть немного хуже?
Именно здесь, как мне представляется, скрывается одна из главных опасностей будущего.
Пока общество предлагает человеку лишь потребление, но не предлагает значимой роли, всегда найдётся кто-то, кто предложит ему эту роль.
Революционер, националист, религиозный фанатик, диктатор.
Любой, кто сможет убедить человека, что тот принадлежит к избранной группе, которой предстоит совершить великое дело.
Причём совершенно не обязательно, чтобы это дело действительно было великим.
Достаточно, чтобы человек в него поверил.
Разумеется, не стоит забывать, что технологические революции не только уничтожают старые профессии, но и создают новые. Более того, европейская статистика пока не подтверждает картину непрерывного роста числа молодых людей, исключённых из трудовой и образовательной жизни. По данным Eurostat, их доля в ЕС сократилась с 15,2% в 2015 году до 11% в 2025-м.
Но именно поэтому речь идёт не о доказанной неизбежности катастрофы, а о возможном направлении развития событий.
Ведь даже полная занятость не гарантирует человеку ощущения собственной необходимости.
И, возможно, главная проблема наступающей эпохи будет заключаться вовсе не в том, что людям не хватит работы.
А в том, что работа перестанет быть главным способом объяснить себе, зачем ты нужен этому миру.
Маркс и Энгельс видели в пролетариате будущего могильщика капитализма.
Но они не могли представить себе общество, в котором главным источником революционного недовольства может оказаться не голодный рабочий, а сытый человек, не знающий, куда приложить собственные силы.
И уж тем более они не могли представить, что машины однажды начнут вытеснять человека не только с фабрики, но и из интеллектуальной деятельности.
Сегодня перед человечеством открывается удивительная возможность: впервые освободить значительную часть людей от необходимости ежедневно трудиться ради выживания.
Однако освобождение от необходимости работать ещё не означает освобождения от необходимости быть нужным.
Если мы не научимся различать эти две вещи, то можем получить весьма неожиданное будущее.
Мир, в котором всего достаточно, но всё больше людей недовольны своим существованием.
Мир, в котором не нужно бороться за хлеб, но очень хочется за что-нибудь бороться.
Мир, в котором война вновь может показаться некоторым правителям удобным способом направить человеческую энергию в нужную им сторону.
И тогда окажется, что призрак, о котором писали Маркс и Энгельс, действительно никуда не исчез.
Просто мы неправильно поняли, кто он такой.
Возможно, по Европе всегда бродил не столько призрак коммунизма, сколько призрак человека, которому общество не сумело найти места.
И если это так, то сегодня он возвращается.
Только теперь у него гораздо больше свободного времени.
И гораздо более опасные возможности.
